О ЧЁМ СВИДЕТЕЛЬСТВУЮТ ДАННЫЕ МОЛЕКУЛЯРНОЙ БИОЛОГИИ:
О РАЗУМНОМ ДИЗАЙНЕ ИЛИ ЕСТЕСТВЕННОМ ОТБОРЕ?
Рухленко И. А.

Рухленко И. А. О чём свидетельствуют данные молекулярной биологии: о разумном дизайне или естественном отборе? // Разумный замысел: от гипотезы к научной парадигме. 2025. №1 (5). С. 25-36.

Аннотация. В биолого-эволюционной литературе часто встречаются ссылки на естественный отбор при описании тех или иных признаков живых организмов или их генетической системы. Однако после прочтения этих публикаций становится очевидным, что вопрос участия естественного отбора в появлении данных признаков даже не изучался. По сути авторы ссылаются на действие естественного отбора чисто механически. Допустимо ли такое в науке? Разумеется – нет. Научное знание – это доказанное знание, и делать заключение, основываясь исключительно на вере, недопустимо. Сравнивая современные компьютерные программы с генетическими, автор показывает, что кроме варианта их появления благодаря случайным процессам и естественному отбору существует ещё одна возможность – разумное проектирование. Эта гипотеза без всяких оснований исключается из научной дискуссии, хотя она наиболее правдоподобна и очевидна.
Ключевые слова: биология, эволюция, разумный замысел, креационизм, Дарвин, синтетическая теория эволюции, дарвинизм, СТЭ, генетическая программа, компьютерная программа, гены, ДНК, естественный отбор

Rukhlenko I. A. What does the evidence from molecular biology suggest: intelligent design or natural selection?
Abstract. In the biology and evolutionary literature, references to natural selection are often found when describing certain traits of living organisms or their genetic systems. However, after reading these publications, it becomes evident that the role of natural selection in the emergence of these traits has not been studied at all. In fact, the authors refer to the action of natural selection in a purely mechanical manner. Is this acceptable in science? Of course not. Scientific knowledge must be substantiated, and it is inadmissible to draw conclusions based solely on faith. By comparing modern computer programs with genetic programs, the author demonstrates that, in addition to the possibility of traits arising from random processes and natural selection, there exists another explanation – intelligent design. This hypothesis is often excluded from scientific discussion without justification, even though it is the most plausible and obvious option.
Keywords: biology, evolution, intelligent design, creationism, Darwin, synthetic theory of evolution, Darwinism, STE, genetic program, computer program, genes, DNA, natural selection

Одним из ярких свидетельств «религиозной»¹ составляющей современной теории эволюции служат примеры безапелляционного приписывания любых обнаруженных отличий между организмами действию естественного отбора. Особенно часто такая картина наблюдается при описании результатов генетического анализа. Любые различия, найденные между генами, объясняются результатом работы естественного отбора (или нейтральных случайных мутаций), при том, что в самой работе никаких исследований, направленных на выявление причин существования этих различий, не проводилось. То есть знаменитая формула «случайные мутации + естественный отбор» сегодня принимается без всяких доказательств, по сути став некоей биологической «религией» нашего времени.

В качестве примера таких эволюционных спекуляций давайте рассмотрим статью-синопсис Е. Наймарк «Гены рабочей касты у пчёл отбирались эффективнее, чем гены королев» [Наймарк 2014]. Статья начинается с краткого резюме: «Новое исследование становления эусоциальности у пчёл построено на сравнении генов, работающих по-разному в двух пчелиных кастах. Выяснилось, что гены, которые экспрессируются больше у рабочей касты, прошли сильный положительный отбор. Показатели интенсивности отбора среди активных генов рабочей касты оказались выше, чем у активных генов королев. Это означает, что для родственного отбора важны как размножающиеся особи, так и те, которые сами не размножаются, а лишь способствуют выживанию сестёр и братьев, причём бездетные особи важны для отбора даже больше. Гипотеза родственного отбора, таким образом, получила ещё одно мощное подтверждение» [Наймарк 2014].

Уже в таком коротком отрывке слово «отбор» автор повторил 5 раз. А ведь по правилам, принятым в науке, он не должен был употреблять это слово вообще ни разу, во всяком случае в утвердительном наклонении. Потому что на самом деле в исследовании был обнаружен, конечно же, не «отбор», а установлен факт, что определённые гены, активно работающие у рабочих пчёл, различаются у разных видов больше, чем гены, активно работающие у пчелиных маток этих же видов. Вот и всё. То есть установленные различия между генами были просто взяты и приписаны именно действию естественного отбора.

Почему же учёные позволяют себе такие вольности? Всё очень просто: ещё в школе, в ходе изучения дарвинизма, им внушили, что наблюдаемые различия между живыми существами – это результат естественного отбора случайных наследственных изменений (оказавшихся полезными). И сегодня учёные, поверившие в истинность этого предположения, обнаруживая (генетические) различия между особями, заявляют, что здесь имел место «сильный положительный отбор».

Но если дарвинизм считается научной теорией, то он должен соответствовать всем требованиям, предъявляемым к таковым, а это значит, что прежде всего необходимо доказать исходный тезис. То есть сначала привести хотя бы несколько строгих примеров, где было бы установлено, что какие-то признаки биологических видов возникли именно под действием естественного отбора (а не как-то иначе). И только потом ссылаться на отбор как причину наблюдаемых различий. Таких (строго установленных) примеров в живой природе до сих пор не найдено (см. ниже). Тем не менее, верующие дарвинисты решили почему-то пропустить скучный момент доказательств и сразу объявлять найденные генетические различия между живыми существами именно результатом естественного отбора.

Это всё равно как если бы вы проанализировали исходные тексты двух похожих компьютерных программ, нашли в них определённые различия и на основании этих различий заявили, что компьютерные программы приобрели эти различия благодаря случайным мутациям и естественному отбору (в ходе борьбы за существование). Как будто компьютерные программы только так и приобретают отличия друг от друга: путём чисто случайных замен букв в операторах, функциях и переменных, а затем отбора этих изменений. А какие-то там мифические «программисты» – это просто выдуманные персонажи, излишние сущности, в которых наука не нуждается.

Мы не случайно выбрали пример с компьютерными программами, потому что именно программирование близко к тем принципам записи информации, которые используются в живых системах.

При создании компьютерных программ используются разные языки программирования, например, Java, Python, C++. Но для того чтобы компьютер понял, что от него хотят, программы, написанные на этих языках, переводятся в машинный код. Машинный код является двоичным — здесь имеется только 0 (бит не включён) либо 1 (бит включён). С помощью такого двоичного кода, в принципе, можно передать любую информацию. Точно так же, как можно передать любую информацию с помощью знаменитой азбуки Морзе, где, как известно, тоже используется только два символа: «.» или «–». Единственным недостатком такого выражения информации является то, что строки получаются очень длинными.

В живом организме для записи информации о разных биологических признаках и свойствах используется молекула ДНК. Информация в ДНК также записывается с помощью особого кода. Удобно представлять себе ДНК как аналогию компьютерной программы, только для записи информации используются не символы («0» и «1»), а нуклеотиды – химические вещества, содержащие 4 вида азотистых оснований: Аденин, Гуанин, Тимин² и Цитозин (сокращённо А, Г, Т, Ц). В то время как двоичный байт состоит в основном из 8 двоичных цифр (битов), ДНК-«байт» (именуемый кодо́ном) содержит 3 символа. И так как каждый символ может иметь одно из четырёх значений, кодон ДНК имеет 43 = 64 возможных значений (в отличие от 28 = 256 значений двоичного байта) и кодирует определённую аминокислоту. Поскольку аминокислот всего 20, то кодона из 3-х символов (нуклеотидов) вполне достаточно, чтобы закодировать все природные аминокислоты.

Из аминокислот формируются различные белки, которые и обеспечивают функционирование организма, выполняя различные функции: строительные, каталитические, регуляторные и др.

Последовательность кодонов ДНК (генетический код) переводится в точный порядок аминокислот (в белке) с помощью специальных органоидов живой клетки – рибосом. Происходит это следующим образом. Сначала с ДНК снимается копия, так называемая информационная РНК (иРНК). Копирование производится по матричному принципу (матрица/оттиск). Где А комплементарен У; Т комплементарен А; а Г комплементарен Ц (и наоборот). Например, в ДНК имеется такая последовательность нуклеотидов: Т-Т-Т-Г-Т-Г-Г-А-Ц-Г-А-А-Ц-А-Т-Ц-Т-Г. В результате копия иРНК будет иметь следующую последовательность нуклеотидов: А-А-А-Ц-А-Ц-Ц-У-Г-Ц-У-У-Г-У-А-Г-А-Ц. То есть, получается как бы «оттиск» с исходной матрицы ДНК (сравните с приведённой выше строчкой ДНК).

Далее эта нить иРНК попадает в рибосому. Рибосома – один из самых замечательных органоидов клетки. Она является, по сути, аналогом компилятора компьютерной программы. В компиляторе компьютерной программы язык программирования переводится в язык машинного кода, то есть в машинные команды – предписания компьютеру выполнить какие-то действия. Аналогично и в рибосоме язык нуклеотидов переводится в язык аминокислот. А именно, в рибосоме идёт построение определённого белка по той самой информации, которая закодирована в последовательности нуклеотидов. В результате, если в рибосоме окажется иРНК с последовательностью нуклеотидов А-А-А-Ц-А-Ц-Ц-У-Г-Ц-У-У-Г-У-А-Г-А-Ц, то на выходе рибосома выдаст следующую белковую цепочку (названия аминокислот сокращены): Лиз-Гис-Лей-Лей-Вал-Асп (расшифровка генетического кода представлена на рисунке 1).

Рисунок 1. Наиболее распространённый вариант генетического кода живых организмов. Таблица соответствия кодонов (последовательностей из трёх конкретных нуклеотидов) конкретным аминокислотам.

Таким образом, рибосома создаёт нужные организму белки строго по рецепту, записанному в ДНК в виде последовательности нуклеотидов. А сами белки, в свою очередь, отвечают за разные признаки и свойства конкретного живого организма.

Получается прямая аналогия с компьютерной программой (ещё более точно – с интерактивной компьютерной программой). Допустим, целью и результатом работы какой-нибудь компьютерной программы является построение определённого изображения на мониторе. Пусть это будет «прорисовка» какого-нибудь виртуального игрового персонажа. Помимо прорисовки соответствующего виртуального объекта, необходимо, чтобы компьютерная программа обеспечила ещё и правильное «функционирование» этого изображения – наделила его определённым поведением в окружающем игровом мире.

Точно так же, целью и результатом работы генетической программы, записанной в ДНК, является построение конкретного живого существа и поддержание его существования. То есть результатом работы генетической программы является не только построение тела живого существа, но ещё и то, как это тело будет взаимодействовать с миром: избегать опасностей, искать источники пищи и т. д.

Таким образом, определённые аналогии между компьютерной и генетической программой очевидны³.

Отличия между этими программами (компьютерной и генетической), заключаются, во-первых, в природе носителей информации: в компьютерах это намагниченные жёсткие диски, а в живых организмах – длинные органические молекулы. Во-вторых, генетическая программа отличается от нашей, даже самой современной компьютерной программы своей запредельной сложностью. Компьютерные программы пока ещё примитивны в сравнении с генетическими программами, по которым строятся живые организмы. Генетические программы живых существ (отдельные их части нередко называют генными сетями) насыщены генами-«включателями», «выключателями» и «переключателями», которые контролируют подотчётные им отдельные гены или целые генные каскады, а также друг друга⁴. Пример такой генетической сети представлен на рисунке 2.

Генетические сети  Рисунок 2. Генная сеть, то есть комплекс генов, так или иначе взаимодействующих с геном FOXP2, одним из ключевых генов, ответственных за формирование речи [Konopka 2009]. Здесь показаны только те гены, которые активно реагируют на разные модификации гена FOXP2 (человеческий или шимпанзиный). Есть ещё и другие гены, тоже связанные с геном FOXP2, но работающие с ним независимо от того, какой конкретный вариант гена FOXP2 перед ними.

(Можно посмотреть и на другие генные сети, например, на комплекс взаимодействующих генов, контролирующих апоптоз – запрограммированную клеточную смерть, например, в статье Колчанова Н. А. «Ловчие сети эволюции» [Колчанов 2004]).

Понятно, что разобраться в таких генетических программах очень непросто. Также запредельно сложны и сами живые существа (на организменном, тканевом, клеточном и молекулярном уровнях организации). Организация жизни на молекулярном уровне вообще представляет собой, по сути, чрезвычайно продвинутые нанотехнологии. Даже в простейшей живой клетке успешно работают конвейерные линии из наномашин и наномеханизмов, о которых мы пока можем лишь мечтать в смелых проектах. Например, знаменитый фермент АТФ-синтаза является самым маленьким роторным мотором в природе. Понятно, что сделаны все эти наномашины из органики.

И самым замечательным свойством живых систем является их способность непрерывно и самостоятельно чинить самих себя (непрерывно самовоспроизводиться). Например, чтобы заменить мотор у вашей машины, мы должны, во-первых, остановить машину, а затем извлечь и установить ей мотор (а не она сама), причём целиком. А вот, например, у воробья прямо во время полёта «отработанные» белки сердечной мышцы постепенно заменяются на новые. То есть, сердечная мышца сама себя всё время отстраивает и обновляет прямо в ходе работы. И таким образом непрерывно самовоспроизводится не только сердечная мышца, но и вообще всё тело воробья.

Итак, подытожим. Имеется определённая генетическая программа, согласно которой строится (и существует) тот или иной организм⁵. Эта программа записана на специальном носителе – длинных органических молекулах ДНК с помощью специального языка (генетического кода). Программу можно разбить на некоторые отрезки, участки молекулы ДНК, которые ответственны за тот или иной конкретный признак организма. И эти отрезки, отвечающие за конкретные признаки, называются генами. А вся совокупность имеющихся генов (то есть вся генетическая программа отдельного организма в целом) называется генотипом. В качестве аналогии с компьютерными технологиями, отдельные гены можно уподобить отдельным программным функциям в общей компьютерной программе.

И вот теперь представьте. Допустим, я изучаю несколько генов, например, человека, и несколько аналогичных генов кролика. И вижу, что в целом эти гены похожи друг на друга, т. е. общая последовательность нуклеотидов сходна на целом ряде отрезков ДНК. Но я вижу и серьёзные отличия. Многие нуклеотиды заменены на другие. В результате на выходе должен получаться несколько другой белок (с другой последовательностью аминокислот).

Изобразим это наглядно. Допустим, первая строчка – нуклеотидная последовательность одного из генов человека, а вторая строчка – нуклеотидная последовательность такого же гена кролика (отличающиеся участки выделены цветом):

АГТЦЦЦЦЦГГТААТГАЦАТЦАТАТГТГГГГГТАГАЦАТГТЦЦЦЦГТАААГТЦЦГТАГ

АГААААЦЦТТТААТГТТТТТАТАГГТГЦЦГГТАГАТАТГГААЦЦАТАААГТЦЦГТТТ

При этом мы ещё не до конца понимаем, есть ли в этих (зафиксированных) различиях какой-то биологический смысл, и если есть, то какой именно. Ведь мы пока научились только читать генетические «тексты». А вот до понимания этих текстов нам пока ещё далеко. То есть важны ли эти различия для того, чтобы в первом случае получился (и успешно функционировал) именно человек, а во втором – именно кролик? Или эти различия не важны?

Хотя приблизительные методики для определения таких вещей уже есть. Например, для того чтобы сделать вывод, важны ли установленные различия или нет, сравнивается доля так называемых синонимичных замен по отношению к несинонимичным.

Синонимичные замены – это такие замены нуклеотидов, которые вообще не приводят к замене аминокислоты в белке. Это получается за счёт вырожденности генетического кода. Посмотрите на таблицу генетического кода выше (рисунок 1). Вы увидите, что, например, аминокислоту пролин можгут кодировать сразу четыре разных кодона: ЦЦУ, ЦЦЦ, ЦЦА, ЦЦГ. По сути, аминокислота пролин кодируется только двумя первыми нуклеотидами «ЦЦ». А вот какой там будет третий нуклеотид – уже не важно. Каким бы этот третий нуклеотид ни был, всё равно рибосома на выходе выдаст именно аминокислоту пролин, если прочитает в двух первых «буквах» этого кодона «ЦЦ».

Поэтому если мы увидим, например, в гене человека в определённом месте ЦЦЦ, а у кролика в этом же месте мы увидим ЦЦУ, то это значит, что конечные продукты (белки) человека и кролика – не будут различаться по этой аминокислоте. Такая замена нуклеотидов называется – синонимичной.

В результате может получиться даже такое. Допустим, и у человека, и у кролика имеется похожий белок, состоящий из 100 аминокислот (соединённых между собой в строго определённой последовательности). Поскольку каждая из этих аминокислот кодируется с помощью кодона из 3 нуклеотидов, то получается, что для записи «рецепта» этого белка в ДНК необходимо задействовать 300 нуклеотидов. И допустим, примерно треть из этих нуклеотидов у человека и кролика различаются. То есть различия, казалось бы, большие (100 из 300 нуклеотидов). Но если это будут только синонимичные замены, то получится, что у человека и кролика обсуждаемые белки будут вообще идентичны по своим аминокислотным последовательностям. То есть будут совпадать на 100 %.

Какие выводы можно отсюда сделать? Во-первых, отсюда можно предположить, что данный белок – чрезвычайно важен для обоих организмов. Причём важна даже одна конкретная аминокислота. То есть, каждая аминокислота должна в этом белке находиться именно там, где она и находится. Иначе белок сразу же потеряет свою работоспособность.

Поэтому такие случайные мутации, которые приводили к замене той или иной аминокислоты, гарантированно приводили к гибели мутантной особи. И поэтому ни одна из таких мутаций не смогла закрепиться в данном белке. А смогли закрепиться только такие мутации, которые вообще не изменяли аминокислотный состав данного белка, т. е. те самые синонимичные замены, о которых мы только что говорили. Таким образом, когда мы наблюдаем именно описанную картину – идентичность аминокислотного состава белка, при наличии только синонимичных замен, мы можем сделать следующие выводы:

1) Первичное строение данного белка вообще нельзя изменить (чтобы не нарушить его функцию). На «языке» теории эволюции в таком случае говорится, что данный ген находится под очень мощным давлением стабилизирующего отбора.

2) Число синонимичных замен может указывать на время существования (линии предков) данных существ. Если синонимичных замен – много, то значит, данная линия организмов существует на Земле уже долгое время. Ведь точечные мутации – это достаточно редкое событие. И если значительная часть синонимичных замен уже успела случиться, то значит, прошло уже достаточно большое время (с некоего момента X). Если же число даже синонимичных замен невысоко, то, следовательно, линия предков этих существ тоже имеет скромную историю (по длительности).

Но чаще всего наблюдаются другие варианты различий в генах и белках. Допустим, мы видим, что обсуждаемый белок, состоящий из 100 аминокислот (соответственно, записанный в ДНК на 300 нуклеотидах), различается у человека и кролика в 30 местах (по 30 нуклеотидам). Причём имеют место 50 % синонимичных замен и ещё 50 % несинонимичных замен (так называемые значимые замены). То есть, 15 нуклеотидов не приводят к замене аминокислоты в белке, но другие 15 нуклеотидов заставляют рибосому встроить в белок уже другую аминокислоту.

Что можно предположить в этом случае?

Во-первых, мы можем предположить (в рамках теории эволюции), что прошло ещё не слишком много времени после расхождения линии предков, которые в конечном итоге привели к человеку, от линии предков, которая привела к кроликам. Потому что за это время успела накопиться только небольшая часть синонимичных замен (из всех возможных).

Во-вторых, мы можем сделать вывод, что и сам этот белок – достаточно «демократичен» (терпим) к собственному аминокислотному составу. То есть, аминокислотный состав данного белка вполне может измениться (например, на озвученные 15 аминокислот), но, тем не менее, этот белок всё равно останется способным выполнять свою работу. А раз так, тогда и эти (значимые) мутации тоже являются биологически нейтральными и тоже могли накопиться за это время чисто случайным образом.

Или мы можем высказать, наоборот, противоположную гипотезу. Мы можем предположить, что эти белки у человека и кролика различаются отнюдь не случайно, а как раз потому, что они и должны различаться. То есть, эти белки должны работать по-разному, чтобы человек был именно человеком, а кролик – оставался кроликом.

Чтобы определить, какое из двух последних предположений более верно, нужны дополнительные исследования. Например, изучение специфики работы конкретно этого белка каждого из исследуемых организмов.

И наконец, третий случай. Допустим, у нас всё тот же белок, состоящий из 100 аминокислот. Но мы видим, что только 10 нуклеотидных различий в соответствующем гене (кодирующем этот белок) – имеют синонимичный характер (не приводят к замене аминокислоты), а вот другие 40 отличий в нуклеотидном составе – являются несинонимичными. То есть, мы видим резкое преобладание значимых замен над синонимичными. Какой вывод можно сделать из такого расклада?

В данном случае становится ясно, что исследуемые белки у человека и кролика работают, действительно, по-разному. Может быть, даже вообще выполняют разные функции. И эти белки и должны работать по-разному. То есть, становится понятно, что этот конкретный белок как раз и относится к тем признакам и свойствам, которые (в том числе) делают человека человеком, а кролика – кроликом. На случайность мы здесь можем списать сравнительно небольшое число всех отличий, пропорциональное числу синонимичных замен. А вот оставшуюся часть различий, найденных между этими генами, на случайность уже списать нельзя. Ведь несинонимичных замен в данном случае намного больше, чем синонимичных. Отсюда следует вывод, что ген подвергся не случайным изменениям, а направленной модификации под действием определённой силы.

И вот на роль этой силы, модифицирующей гены в тех или иных направлениях, в современной биологии по умолчанию (без каких-либо особенных доказательств) назначается именно естественный отбор.

То есть, если обнаруживаются серьёзные различия между генами разных организмов, и если эти различия подпадают под только что описанный нами случай (преобладание значимых замен над синонимичными), то делается вывод, что это исключительно результат естественного отбора. И ничего другого.

Поэтому автор упомянутой выше статьи, биолог Е. Наймарк, и пишет соответствующую фразу: «Выяснилось, что гены, которые экспрессируются больше у рабочей касты, прошли сильный положительный отбор» [Наймарк 2014].

Чувствуется, что данный автор настолько привык к мысли, будто изменять гены может только естественный отбор и ничего больше, что даже не замечает, как озвучивает совершенно недоказанные вещи. На самом деле, установленным фактом здесь является только то, что обсуждаемые гены – различаются (определённым образом). А рассуждения про «положительный естественный отбор» – это просто домыслы, сделанные чуть ли не автоматически в рамках принятой (сегодня) теории эволюции.

Давайте попробуем посмотреть, как бы всё это выглядело в компьютерной области. Допустим, какой-нибудь биолог-дарвинист сел за пустующее рабочее кресло рядом с чужим включённым компьютером и решил исследовать на предмет сходства и различия не генетические программы разных живых существ, а загадочный набор символов, которые он увидел записанными на мониторе этого компьютера. Загадочные символы, которые привлекли внимание биолога, были записаны в текстовом редакторе в виде двух похожих строчек:

753.11F.FF7.F13.FF1.1BQ.1H1.811.WA8.2G9.2G6.555

753.11F.FF7.F1W.FF1.1HQ.1HU.811.WAC.2G8.2G6.555

Напоминаем, что наш воображаемый биолог-дарвинист до этого привык работать вот с такими генетическими текстами, например, у двух разных видов синиц (рисунок 3).

Рисунок 3. Изображены представители двух видов синиц (слева – большая синица, справа – лазоревка). Показан (воображаемый) участок ДНК этих двух видов – последовательность нуклеотидов, которая, с одной стороны, весьма схожа у этих видов, но в то же время несколько различается (отличающиеся нуклеотиды выделены красным цветом).

Биолог привык выискивать в таких строчках черты сходства и различия. И обнаруженное сходство списывать либо на «общего предка» (этих двух синиц), либо на «стабилизирующий отбор». А обнаруженные различия – либо на результат «положительного отбора», либо на «нейтральные мутации», которые успели накопиться у этих двух видов синиц со времени их расхождения от общего эволюционного предка.

А на экране компьютерного монитора наш биолог видит несколько другие строчки:

753.11F.FF7.F13.FF1.1BQ.1H1.811.WA8.2G9.2G6.555

753.11F.FF7.F1W.FF1.1HQ.1HU.811.WAC.2G8.2G6.555

Биолог-дарвинист замечает, что значительная часть этих двух строчек идентична друг другу. Естественно, наш биолог сделает вывод, что это получилось благодаря общему происхождению этих двух кусков текста (от некоего общего предка). Ну а найденные различия (выделены жирным шрифтом) между этими двумя строчками наш биолог, наверное, спишет на то, что один из этих участков «прошёл сильный положительный отбор» (в ходе борьбы за существование). Биолог подсчитает, что число точечных замен во второй строчке по сравнению с первой составляет 5 из 36. То есть, имеет место примерно 14 % замен. Следовательно, данные строчки гомологичны друг другу на 86 %.

И всё будет казаться очень разумным, пока на своё рабочее место не вернётся хозяин этого компьютера и не объяснит биологу, что в этих строчках на самом деле закодированы черты лиц двух виртуальных персонажей, которые были созданы (хозяином компьютера) в качестве двух разных героинь известной компьютерной игры Mass Effect 3.

Хозяин компьютера объяснит, что в этой игре при создании лица компьютерного персонажа используется специальный набор символов, с помощью которого кодируются разные черты (признаки) лица. Поэтому любое созданное лицо в этой игре можно просто записать в виде закодированной строки символов. И если это лицо понравится, то можно потом использовать этот код в любое время при создании новых персонажей. Те лица, которые соответствуют двум написанным выше кодовым строчкам, в этой игре представлены на рисунке 4.

Рисунок 4. Два женских лица, созданных в редакторе персонажей компьютерной игры Mass Effect 3 в соответствии со следующими кодовыми строчками (отличающиеся места выделены курсивом):
753.11F.FF7.F13.FF1.1BQ.1H1.811.WA8.2G9.2G6.555 (слева)
753.11F.FF7.F1W.FF1.1HQ.1HU.811.WAC.2G8.2G6.555 (справа)

Биолог-дарвинист, конечно же, поинтересуется у хозяина компьютера, каким образом эти лица появились. Наверняка ведь отличающиеся символы в кодовой строчке заменялись чисто случайным образом, а потом этот игровой персонаж проходил естественный отбор в самой игре, и в конце концов отобрались такие лица, каждое из которых лучше подходило для той роли, которую играли в этой игре данные персонажи?

На что хозяин компьютера ответит, что эти виртуальные девушки действительно играли в игре разные роли. Девушка справа при столкновении с противником использовала специальные способности разведчицы, а девушка слева – способности штурмовика. Таким образом, получились разные игровые персонажи с разными ролями.

Вот только хозяин компьютера скажет биологу, что создавал он этих персонажей, конечно, не методом «случайного тыка» (слепо заменяя буковки в той строчке, которая кодирует черты лица). А создавал он эти лица в специальном редакторе, предоставленном самой игрой, подбирая такие черты (например, длину носа, размер губ, высоту глаз, ширину челюсти), какие ему нравились. А что там отмечала при этом сама компьютерная программа (какую закодированную строчку записывала вслед за создателем этого лица) – это уже было дело самой программы. И остановился он именно на этих лицах не потому, что такие лица больше всего подходили для той «среды обитания», в которую были помещены эти виртуальные девушки, а просто потому, что в конечном итоге именно такие лица его устроили. И создал он именно штурмовика и разведчицу не потому, что к этому призывал его какой-то там «естественный отбор более приспособленных», а потому, что ему просто захотелось создать именно таких персонажей.

Не знаю, сумел ли я сейчас впечатлить читателя аналогией между созданием разных компьютерных персонажей (методом разумного дизайна) и генетическим программированием разных видов синиц (см. рисунок 3). Если не сумел, то значит, просто не хватило писательского таланта. Потому что на самом деле аналогии весьма чёткие⁶.

Уже 200 лет назад людям было известно, что живые организмы – это сложные функциональные системы. В этом отношении они очень напоминают хитроумные технические устройства, созданные человеком. В 1802 г. кембриджский преподаватель, философ Уильям Пейли (1743–1805) в своей знаменитой книге «Естественная теология» [Paley 2018], некогда покорившей сознание молодого Ч. Дарвина, писал:

«Если вы споткнулись о камень и вам скажут, что этот камень лежал здесь давным-давно, с незапамятных времён, вы не удивитесь и легко поверите сказанному. Но если рядом с камнем вы увидите часы, то ни за что не поверите, если вам скажут, что они здесь были всегда. Их сложное устройство, разумная целесообразность, согласованность различных частей натолкнёт вас на мысль о том, что у часов есть создатель…

…ухищрения природы превосходят ухищрения (человеческого) искусства в сложности, тонкости восприятия, сложности механизма… они совершеннее, чем все произведения человеческой изобретательности…» [Paley 2018].

На всякий случай поясним мысль Уильяма Пейли. Например, перед нами два объекта – камень и воробей (рисунок 5).

Рисунок 5. Важное отличие живого от неживого – функциональность и целесообразность

Если мы спросим у какого-нибудь собеседника: «А зачем этому камню вон та трещина, которая проходит у него посередине?» Или спросим: «А зачем этому камню выступ в левой нижней части?» – то, скорее всего, получим в ответ недоумённое молчание собеседника. Но потом, после того как недоумение пройдёт, последует ответ: «Ни за чем». Просто так получилось, что камень треснул посередине, или мало ли что ещё с этим камнем случилось.

А вот стоит нам спросить собеседника: «А зачем воробью глаза?» Или: «Зачем воробью лапы?» Или: «Зачем воробью крылья?» – как мы сразу же получим незамедлительные и уверенные ответы: «Для того чтобы видеть, для того чтобы прыгать, для того чтобы летать»…

Очевидно, что всё живое – функционально. Каждая его часть целесообразна и предназначена для выполнения какой-то функции. Причём это относится как к внешнему, так и к внутреннему строению живого организма. Каждая деталь нужна для выполнения какой-то определённой функции, вплоть до клеточного и молекулярного уровня организации живого.

Понятно, что такая удивительная продуманность устройства живых существ не могла не поражать внимание людей (практически во все исторические периоды). И, естественно, люди приходили к закономерному выводу, что столь целесообразные и функциональные объекты могли быть созданы только с помощью разумного планирования. Тем более что люди сами создают функциональные системы, поэтому знают на практике, как функциональные системы создаются с помощью разумного планирования.

Однако 150 лет назад Чарльз Дарвин опубликовал теорию, в которой предложил такой механизм эволюции, который позволял объяснить, каким образом эта удивительная функциональность и целесообразность могла появиться сама собой, естественным образом. То есть без всякого разумного дизайна. Дарвин предложил на эту роль случайные (наследственные) изменения, проходящие проверку естественным отбором в ходе борьбы за существование. В результате чего биологическая целесообразность организмов сначала возникала, а затем постепенно оттачивалась из поколения в поколение в ходе эволюции и, в конце концов, дошла до совершенства. Эта идея показалась настолько простой и очевидной, что сразу же нашла достаточно много сторонников.

С тех пор в биологии появилась не одна, а уже две возможные версии причин столь явно наблюдаемой целесообразности живых существ:

1. Разумный дизайн.

2. Естественная эволюция по механизму случайные изменения + естественный отбор.

А вот дальше начало происходить что-то непонятное. Идея Дарвина, вообще-то, теперь требовала каких-нибудь доказательств своей справедливости. Однако вместо того, чтобы заняться поисками реальных примеров в свою пользу (в природе), эта идея почему-то начала вытеснять первый вариант (разумный дизайн) вообще без всяких доказательств. И постепенно стала настолько доминирующей в биологии, что, в конце концов, про разумный дизайн и упоминать-то стало как-то неудобно в приличном биологическом обществе. Несмотря на то, что для столь поразительно сложных систем, какими являются живые организмы, разумное планирование, конечно, является более правдоподобным объяснением.

Итак, за те 200 лет, которые прошли с того времени, как Уильям Пейли написал свой знаменитый аргумент про часы, найденные на дороге, одна из возможных гипотез появления таких «часов» была незаслуженно забыта, а другая – бездоказательно принята на вооружение.

Но прошло 200 лет. Человечество шагнуло в эпоху компьютерных технологий. И выяснилось: в дополнение к тому, что живые организмы являются сложнейшими функциональными устройствами, они ещё к тому же и кодируют информацию (о себе) с помощью примерно таких же принципов, какие используются сегодня в современных компьютерах. То есть выяснилось, что живые существа – не только функциональные, но ещё и информационные системы, использующие принцип кодирования информации.

Казалось бы, после подобных открытий первое, что мы должны сделать – это срочно реанимировать идею разумного дизайна. А об идее естественной эволюции либо вообще забыть, либо очень серьёзно в ней засомневаться. Потому что столь бронебойные дополнительные свидетельства в пользу разумного дизайна, казалось бы, должны окончательно склонить чашу весов именно в эту сторону.

Но нет. Большинство биологов, как ни в чём не бывало, просто перенесли свои рассуждения про «естественный отбор» и на генетические тексты тоже. И теперь у них ещё и генетические тексты стали «проходить сильный положительный отбор» или «подвергаться мощному стабилизирующему отбору». А про версию разумного дизайна (этих генетических текстов) –
полный молчок. Или даже всеобщий бойкот. Доходящий до странных резолюций ПАСЕ «об опасности креационизма для образования»⁷. Такое ощущение, что люди по этому вопросу решили выступить в роли страусов, засовывая голову в песок, лишь бы только не видеть и не слышать наиболее напрашивающиеся выводы.

Но интеллектуально независимые люди не должны вести себя подобным образом.

Итак, повторим ещё раз. Когда у каких-то двух генов имеются серьёзные различия, и в результате эти гены работают по-разному (но в обоих случаях работают «хорошо весьма»), то здесь имеются две возможные версии, а отнюдь не только одна:

1. Разумный дизайн (через создание или редактирование разных геномов).

2. Естественный отбор случайных мутаций.

Причём первая версия – предпочтительней, потому что такие вещи мы наглядно наблюдаем при создании каждой компьютерной программы. А вот со строго установленными примерами второго варианта – в науке очень сложно (это тема отдельной публикации).

Таким образом, никакие «генетические доказательства эволюции» дарвинизм доказать не могут. На основании одних только генетических фактов нельзя сделать вывод, что установленные различия в генах произошли именно в результате случайных мутаций и естественного отбора. Потому что всегда остаётся другая возможность – что эти же изменения произведены чем-то (или кем-то) гораздо более разумным.

Тем более что мы точно знаем: при написании сложных компьютерных программ роль интеллекта программиста имеет подавляющий характер. В то время как роль (разрекламированных) «генетических алгоритмов» в том же компьютерном программировании, кажется, близка к минимальной, сводясь к самым лёгким задачам (например, к параметрической оптимизации в довольно узком коридоре возможных значений).

Вообще, если человек верит, что чисто случайные мутации и автоматический естественный отбор (этих мутаций) способен в конце концов создать такие шедевры природы, как, например, гепард, стриж или рыба-меч, то верить в столь чудесные вещи данному человеку никто не запрещает. Даже если этот человек не имеет никаких эмпирических фактов, на которые можно было бы опереться в этой вере. Непонятно только одно: каким образом этот человек умудряется игнорировать самую очевидную в данном случае версию – возможность разумного планирования (например, разумного редактирования соответствующих генетических программ). И, пропуская самую очевидную версию, останавливается на самой невероятной.

Давайте посмотрим, что сказал по этому поводу известный английский биолог и популяризатор атеизма Ричарда Докинза. Иногда он озвучивает весьма здравые мысли:

«Проектировщики первого реактивного двигателя начинали проектирование, как говорится, с чистого листа. Представьте себе, что бы они напроектировали, если б были вынуждены “развивать” первый реактивный двигатель, отталкиваясь от существующего винтового, изменяя за один раз один компонент – гайку за гайкой, болт за болтом, заклёпка за заклёпкой. Реактивный двигатель, созданный таким способом, был бы, право сверхъестественным и хитроумным снарядом. Трудно представить себе, чтобы самолёт, разработанный таким эволюционным способом, когда-либо смог оторваться от земли. Более того, чтобы приблизиться к биологической аналогии, мы должны ввести ещё одно ограничение. Мало того, что результирующее изделие должно отрываться от земли; отрываться от земли должно каждое промежуточное звено этого проекта, и каждое промежуточное звено должно превосходить в чём-то своего предшественника. В этом свете никак нельзя ожидать от животных совершенства, можно лишь удивляться тому, что у них что-то работает вообще.

Аналогия с реактивным двигателем предполагает, что животные должны были быть смехотворными уродцами сиюминутных импровизаций, непропорциональными и гротескными реликтами с антикварными заплатками. Как можно согласовать это разумное ожидание с неописуемой грацией охотящегося гепарда, совершенной аэродинамической красотой стрижа, скрупулезно прописанными деталями маскировочного рисунка насекомого на листе?» [Докинз 2010].

И действительно, здесь с Докинзом трудно не согласиться. Вместо «смехотворных уродцев сиюминутных импровизаций», которых нам следовало бы ожидать в случае слепой эволюции методом «случайного тыка», мы видим перед собой самые настоящие шедевры природы. Такие шедевры, без сомнения, больше всего ожидаются в рамках самого тщательного разумного дизайна. И, судя по результатам, этот интеллект настолько сильный, что нам остаётся только завидовать ему.

Список использованной литературы

1. Konopka G., Bomar J. et al. Human-specific transcriptional regulation of CNS development genes by FOXP2 // Nature. 2009. Vol. 462. P. 213–217. URL: https://doi.org/10.1038/nature08549

2. Paley W. Natural Theology. Oxford, UK: CrossReach Publications. 2018. 309 p.

3. Poelstra J. W., Vijay N. et al. The genomic landscape underlying phenotypic integrity in the face of gene flow in crows // Science. 2014. Vol. 344. P. 1410–1414. URL: https://www.science.org/doi/10.1126/science.1253226

4. Докинз Р. Расширенный фенотип: длинная рука гена. М.: Астрель. Corpus. 2010. 514 с.

5. Колчанов Н. А. Ловчие сети эволюции // Наука из первых рук. 2004. Т. 1. С. 61–68.

6. Наймарк Е. Гены рабочей касты у пчёл отбирались эффективнее, чем гены королев // Элементы. 05.02.2014. URL: http://elementy.ru/news/432186

Рухленко Илья Александрович – кандидат биологических наук, эколог, специалист в области теории эволюции, г. Москва, Россия.

---